Толстый и тонкий

На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал. Его губы блестели от масла, словно спелые вишни, а сам он пах вином и цветочными духами. Тонкий вышел из вагона, нагруженный чемоданами, сумками и коробками. От него пахло ветчиной и кофейной гущей.

Из-за спины тонкого выглядывали худенькая женщина с длинным подбородком — его жена — и высокий школьник, его сын, который смотрел прищурившись.

— Порфирий! — воскликнул толстый, узнав приятеля. — Неужели это ты? Сколько зим, сколько лет!

— Миша! Друг детства! Откуда ты взялся? — изумился Порфирий.

Приятели трижды поцеловались и посмотрели друг на друга глазами, полными слёз. Оба были приятно ошеломлены встречей.

Первым заговорил Порфирий. Такого сюрприза он никак не ожидал. Он предложил другу хорошенько на него посмотреть и сказал, что остался таким же красавцем и щёголем, каким был прежде.

— Ну, как ты? Богат? Женат? Я, как видишь, уже женат. Это моя жена Луиза, до замужества Ванценбах, лютеранка. А это сын Нафанаил, учится в третьем классе гимназии. Нафаня, это друг моего детства. Мы в гимназии вместе учились!

Нафанаил немного подумал и снял шапку.

— Вместе учились! — повторил Порфирий и тут же вспомнил школьные прозвища.

Мишу дразнили Геростратом — по имени поджигателя из древней истории — за то, что он прожёг сигаретой школьную книгу. Самого Порфирия прозвали Эфиальтом, именем древнего предателя, поскольку он любил жаловаться на других учеников.

Порфирий посмеялся: детьми были! Затем велел сыну не бояться и подойти к старому другу поближе. После этого снова представил жену, опять упомянув её прежнюю фамилию и вероисповедание.

Нафанаил ещё немного подумал — и спрятался за отцовскую спину.

Миша с восторгом смотрел на приятеля. Он спросил, как тот живёт, где служит и какого чина достиг.

Порфирий охотно заговорил о своих делах. Уже второй год он был коллежским асессором — чиновником среднего ранга — и имел орден Святого Станислава. Жалованье получал небольшое, но старался не жаловаться. Луиза давала уроки музыки, а он в свободное время делал из дерева портсигары, небольшие футляры для сигарет.

Портсигары выходили отличные. Порфирий продавал их по рублю за штуку; покупателю десяти и более штук полагалась скидка. Так семья кое-как сводила концы с концами.

Раньше он служил в департаменте, а теперь в том же ведомстве его перевели сюда руководить отделом. Здесь и предстояло работать дальше. Закончив рассказ о себе, Порфирий спросил о Мише: наверное, тот уже дослужился до статского советника, довольно высокого государственного чина?

— Нет, поднимай повыше, — ответил Миша. — Я уже тайный советник. Две звезды имею.

Его чин был ещё выше, а две звезды обозначали награды.

Порфирий вдруг побледнел и окаменел. Через мгновение лицо его растянулось в широчайшей улыбке; казалось, искры посыпались из глаз. Он съёжился, сгорбился, сузился. Вместе с ним будто съёжились и поморщились чемоданы, сумки и коробки.

Длинный подбородок Луизы словно стал ещё длиннее. Нафанаил вытянулся по-военному и застегнул все пуговицы своего школьного мундира.

— Я, ваше превосходительство… Очень приятно! Друг, можно сказать, детства — и вдруг такой высокий чин! Хи-хи…

Теперь Порфирий обращался к Мише официальным титулом, полагающимся человеку его ранга. Тёплая беседа двух приятелей сменилась подчеркнуто почтительным обращением одного к другому.

Миша поморщился.

— Перестань! Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства. К чему здесь преклонение перед чинами?

Но Порфирий только захихикал и съёжился ещё сильнее. Внимание «вашего превосходительства», уверял он, было для него словно живительная влага. Затем вновь принялся представлять сына Нафанаила и жену Луизу, лютеранку, уже не другу Мише, а высокопоставленному чиновнику.

Миша хотел возразить. Однако на лице тонкого было столько благоговения и приторной почтительности, что ему стало противно. Он отвернулся и протянул руку на прощание.

Порфирий пожал только три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал. Луиза улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку.

Все трое были приятно ошеломлены.